В Якутии создали мини-гидроэлектростанцию для Арктики
Алмазэргиэнбанк заинтересован в выпускниках СВФУ
В Якутии потушены лесные пожары на площади около 6 000 га
В Якутске реставрируют памятник истории и культуры
Заготовке кормов в Момском районе помешали лесные пожары

Уже 18 лет нет рядом с нами известного журналиста, просто душевного человека и хорошего друга Владилена Михайловича Гусева. Что лучше всего может рассказать о творческом человеке, спустя невозможное количество лет, как не его публикации в газетах и журналах. В 1991 году, за три года до смерти, Владилен Михайлович написал эссе-размышление «Сверкающие вершины».

Название навеяно встречей с писателем Василием Макаровичем Шукшиным, а многие вопросы, затронутые в этом эссе, и сегодня звучат актуально. Судите сами.

«Сверкающие вершины»

«Наша единствен­ная и божественно счастливая для меня встреча состоялась в начале второй половины 60-х годов. Произошло это в Хабаровске, где ЦК ВЛКСМ для пропагандистов дальневосточного региона проводил семинар - очередную притирку к комсомольскому политпросвету, реформированному на сей раз из кружков в клубы по интересам.

Я руководил якутской делегацией. В ней были Леонид Левин - секретарь столичного горкома, Сергей Сизых - сотрудник республиканского краевед­ческого музея, Юрий Обдан - работник Управления гражданской авиации, Юрий Дерфель – поэт, репортер и публицист «Молодежки», всего человек двад­цать.

Василий Макарович прибыл как член редколле­гии журнала «Молодая гвардия». Выступал он под перегляды, пожатия плечами, недоуменные перешептывания президиумных иерархов. Говорил, что его послали ратовать за подписку на журнал, но деньги на командировку он вряд ли оправдает, по­скольку любое издание должно агитировать за себя не призывами, а содержанием. Сообщил, что после первого фильма «Живет такой парень», только что отснял второй «Ваш сын и брат», что будет рад вечером прокрутить его и услышать отзывы комсомольских работников и активистов.

Сидим в зале в редком шахматном порядке, ког­да многие фигуры за бортиками доски, - на про­гулках, свиданиях в номерах, за столиками ресто­рана гостиницы «Амур». Смотрим историю о том, как деревенский парень, не дотерпев до близкого конца отсидки в колонии, бежит и возвращается в родную весь. В первом ряду одиноко пристроился режиссер и сценарист.

Были отзывы, но зрительский интеллект аудито­рии Шукшин переавансировал. Где вы нашли та­кого ущербного парня? Разве мало в наших колхозах и совхозах маяков, комсомольцев, живущих высо­кими идеалами и большими делами коммунистического строительства? Так вопрошала девица, явно восполнявшая некий собственный дефицит испепе­ляющей политпросветовской риторикой. И после то­го, как она выразилась в том духе, что мы (!) от­вергаем искусство, которое не воспитывает и не ве­дет, Шукшин поднялся, сухо поблагодарил и вышел.

Ритуал таких сборищ, в чем я не вижу ничего предосудительного, всегда имел неофициальный фи­нал. На сей раз - катание по Амуру на большом прогулочном теплоходе. Каждой делегации отвели просторную каюту с заранее сервированным столом. Оставалось от души, а не по уговору, бросить в об­щий котел тогда еще полноценные рубли на горячительное и закуску.

Становилось теплей и раскованней, когда исчезнувший на время Юра Дерфель вернулся и сказал мне: «Пошли на палубу. Тебя ждет Вася». «Вася?» «Ну, Шукшин. Хочет с тобой познакомиться».

Разве можно себе такое представить сегодня, да и года два-три с той поры? На палубе, со стороны, обращенной к китайскому берегу, стоял единствен­ный человек в опоясанном светло-коричневом плаще, застегнутая на все пуговицы серая шерстяная рубашка. Непокрытая голова. Утомленный, проникающий до нутра, страстотерпческий взгляд. Василий Макарович Шукшин.

Верхом неприличия и святотатства было бы пере­давать прямым текстом слова Шукшина. Незабвен­ную интонацию на бумаге не воспроизведешь, а она - колорит лексики. Любое присвоенное ему от се­бя слово выдаст автора с головой как чужеродная трансплантация серости в неповторимый строй шук­шинского языка.

Суть сводилась к следующему. И сначала, не скрою, я потемнел от обиды. Он сказал, что навер­няка был исключительным слушателем моего де­журного и проходного выступления на семинаре. Его, видите ли, восхитило, что по всему самоотчету я рассыпал неправильные ударения в словах. Он уже закончил предварительную работу над филь­мом «Я пришел дать вам волю», мучается над ре­чевой манерой своих героев. Подлинный язык разинцев - сегодня архаика, далекая от полного вос­приятия. Не родом ли из ленских казаков? Но образование и общепринятый у нас стиль казенно-присутственных выражений уже подпортили гене­тику народной культуры. Не посоветовал бы я, куда ему, в какие деревни отправить лингвистическую экспедицию?

Пришлось ответствовать, что родом я не из ка­заков. Моих предков - крестьян из центральной России - еще в XVIII веке расселили через 30 верст в долине средней Лены по станкам в качестве государственных ямщиков с тем, чтобы они сами обеспечивали себя за счет земледелия, скотоводства и промысла.

Пересказ наблюдений Ивана Александровича Гончарова, почему «Мухтуй» - Париж, где по суб­ботам крестьяне сходятся на танцы, Пеледуй, моя родина - самая упрямая чалдонская деревня, где, чтобы сдвинуть с места дежурного ямщика, ему пришлось трясти мандатом, по виду позабавил Шук­шина. Но его интерес к моему генеалогическому древу, чем занимались мужики, кроме ямской гонь­бы, передвинул беседу в советскую явь.

Пришлось признать, что и я - невольный Иван, не помнящий родства. Далее того, что моего прадеда звали Гаврилой, я не знаю, верный источник знаний - цер­ковные записи - канули неизвестно куда. В сороковых-начале пятидесятых годов в моем Большом Пеледуе колхозники держали лошадей, коров, свиней, овец, кур, водоплавающую птицу, выращивали пшеницу, ячмень, рожь, овес, картошку, турнепс, брюкву, табак, мак, коноплю. Жизнь без госдотаций, на полном самообеспе­чении, в тисках лихих продналогов, диктовала свое. Первый покупной хлеб из магазина Пеледуйской судоверфи Главсевморпути появился на нашем сто­ле 14 декабря 1947 года.

«Мак, коноплю?», - переспросил Василий Макаро­вич. Да, но мак был неопиумных сортов, а на ко­ноплю, как говорил мой отец - бессменный предсе­датель колхоза «Труженик», спускался план.

Первый и сокрушительный удар по ленской де­ревне, где остались очаги, нетронутые кукурузным бумом, нанесли хрущевские эксперименты и нова­ции. Людей, в первую очередь молодых, оторвали от земли - нужная в сущности паспортизация, новая коллективизация домашней живности и приусадеб­ных наделов, укрупнение колхозов, а затем и соз­дание на базе «Труженика» - «Первенца», «Смыч­ки», «Ударника», совхоза с громким на слух, но развальным в действительности названием «Дружба».

Деревня редела и хирела. Под тракторную вонь и треск уходил из крестьянского быта конь. Пашен­ные площади, нивы, огороды ушли под кормовую зеленку, картошку, составные примитивного салата.

«У нас все наперекосяк, - чертыхнулся Шукшин, - но во имя и под знаменем светлого будущего. Когда водилы перестанут слепить народ сияющими вершинами?! Зашоренный люд - это стадо, увлекае­мое к пропасти, неспособное оглянуться назад. Дуроломы только на языке могут улучшать прошлое. Ля-ля-ля! Наша правда, наше спасение, обрат дос­тоинства не в рубке сука, на котором сидим. Все - в наших вековых корнях, в нашей многострадальной земле. Она нам простит и воздаст».

P.S. «Журналисты Якутии» - так будет называться справочно-энциклопедическое издание, с инициативой о подготовке которого, изучив опыт коллег в других регионах России, выступил Союз журналистов РС(Я). Энциклопедия запечатлит на века имена журналистов с начала 20 века до сегодняшних дней – профессионально работавших и работающих в республиканских СМИ. Ведь в мире, кроме тленного, есть еще и нетленное – память.

Ирина ПАНТЕЛЕЕВА.

Поделиться в соцсетях

Если вы стали очевидцем интересного события или происшествия, присылайте фото и видео на Whatsapp 8 909 694 82 83
17.12.2012 02:41 (UTC+9)

ЛЕНТА НОВОСТЕЙ