В Якутске расследуется дело о гибели подростка на пожаре
АЭБ объявил 30 мая нерабочим днём
Первый танкер пришёл на Нюрбинскую нефтебазу
Глава Якутии выйдет в прямой эфир в социальных сетях
Ледоход на Колыме замедлил движение

В дни празднования юбилея компании «АЛРОСА» и Дня города в Мирном одним из почётных гостей его была Таисия Вечерина – супруга известного журналиста, бывшего главного редактора газеты «Мирнинский рабочий» Павла Вечерина, автора книги о Евгении Батенчуке «Батя», хронологии «От треста до компании, от палаток до городов» и других книг. Вдвоём супруги Вечерины написали книгу «Горный инженер Валерий Рудаков» (Мирный, 2009).

Таисия родилась в Баку в 1931 году. В 1949-м поступила на исторический факультет Ленинградского государственного университета. Училась в одной группе с Риммой Казаковой, была её близкой подругой. По распределению работала в закрытом городе (ныне Новоуральск), затем приехала в Мирный на освоение алмазных месторождений. По заданию и при поддержке Е.Н.Батенчука организовала в Мирном Вилюйский энергостроительный техникум, который возглавляла до октября 1974 года. За эти годы было подготовлено более 1500 специалистов разного профиля для нужд района. В 1974 году была назначена заместителем председателя исполкома, а затем избрана заместителем председателя горсовета, работала в этой должности до января 1985 года. Затем последовал перевод в ПНО «Якуталмаз», в 1986 году по заданию руководства создала историко-производственный музей, который возглавляла на протяжении десяти лет. 37 лет жизни связывают её с алмазным краем. Почётный гражданин города Мирного. Живёт в Москве.

Несмотря на свои 86, Таисия Андреевна – активный пользователь интернета и великолепная рассказчица, она способна часами рассказывать различные эпизоды своей жизни, делиться впечатлениями о прочитанном и услышанном.

В Мирном Таисия Андреевна с радостью посетила историко-производственный музей АК «АЛРОСА» и муниципальный краеведческий музей. Ещё одна встреча с ней прошла в центральной городской библиотеке. В беседе приняли участие гость из Санкт-Петербурга, наш земляк, член Союза писателей России Виктор Червинский; директор библиотеки Анфиса Никифорова, несколько работников «книжного храма» и автор этих строк. Беседа наша с гостьей за чашкой чая была продолжительной, все мы были настолько очарованы ею, что слушали, раскрыв рты, лишь изредка поддакивая и вставляя реплики.

На встречу Таисия Вечерина пришла с подарками: книгой о Валерии Рудакове и двумя номерами историко-литературного журнала «На русских просторах» (№1 и №2 за 2017 год), где начала публиковаться книга «Труды и дни Риммы Казаковой: «Отечество, работа, любовь…». Авторы – Таисия Вечерина и Лола Звонарёва (доктор исторических наук, секретарь Союза писателей Москвы, главный редактор альманаха «Литературные знакомства»).

– К сожалению, этот журнал не напечатает рукопись целиком, – вздохнула Таисия Андреевна. – В год выходит всего четыре номера, главный редактор Татьяна Лестева даёт нам всего четыре выпуска, а в рукописи 420 страниц, не может же она печатать её три года! Где взять деньги на издание книги? У меня сейчас большая надежда на Сергея Филатова, который возглавлял в 1993-1996 годах администрацию Ельцина, а до 1993 года работал в Верховном Совете у Хасбулатова. Сейчас он возглавляет Фонд поддержки культуры. Филатов хоронил Римму, всё хорошо организовал, место на Ваганьковском выбрал между Таничем и Пуговкиным, памятник установил. Сын Риммы Егор Радов умер спустя девять месяцев.

Звоню Филатову: «Я подруга Риммы Казаковой. О Римме написана книга в 420 страниц, и могучее государство Болгария изъявило желание издать её нам бесплатно! А Российское государство издать не может!» Филатов опешил: «Какая Болгария?» И пообещал помочь найти средства на издание книги. Так что, когда книга выйдет, отправлю в родной Мирный обязательно, тем более, что Римма здесь несколько раз была.

Червинский: «Да, я с ней дважды встречался, когда она приезжала на фестиваль «Мирный поёт о мире», и когда написала стихотворение о карьере».

– Она посвятила его нам с Павлом Петровичем. Когда мы три года назад были на карьере «Мир», я увидела на стеле стихи Михаила Морозова и подумала: с другой стороны могли бы быть стихи и Риммы. Помню, в Удачном, в цехе окончательной доводки Римму поразили девчонки, которые показали ей целое эмалированное ведро алмазов. И она посвятила им стихотворение. У неё есть несколько стихотворений про Якутию. Там есть замечательные строчки: «Поедем по Лене – Проветрим мозги. С друзьями и денег не надо».

Когда пустили 12-ю фабрику, я и сама увидела алмазы в эмалированных тазах, а у тазов – отбитые края! Женщины, которые их носят, руки портят об эти края. Это наше типично российское отношение к делу. На фабрику денег хватило, а на новые тазы – нет. Когда мне дали слово на сессии, я всё высказала Козееву насчёт этих ободранных тазов. Вот такие были коллизии.

Я всё время удивляюсь: в каком раю мы здесь жили на Крайнем Севере! Здесь не только снег белый, здесь люди чистые! У северян нет второго дна и зависти дикой…

Отжимая пакетик с чаем, гостья сказала:

– Когда японцы увидели, как мы отжимаем пакетики с чаем, они сказали: «Нет, Курильские острова они нам не отдадут никогда!».

Моё счастье заключается в том, что я, в отличие от окружающих стариков и женщин, позволяю себе то, что люблю и хочу. Покупаю в магазине то, что мне нравится. Не заморачиваюсь ограничениями…

Речь заходит о Мэри Софианиди:

– Софианиди – хорошая женщина, преданная литературе, городу. Но как-то вот создаётся впечатление, что, если бы не она, то ничего здесь и не было, никакой культурной и поэтической жизни. На самом деле всё это не так. Есть такие люди, которые умеют себя подавать. До сих пор считается, что она вроде как основательница «Кимберлита», но на самом деле это не так. Литературное объединение в Мирном уже существовало до неё…

Павел Петрович был инициатором «Библиотеки алмазника», пробивал это дело, чтобы обложка была кимберлитового цвета, чтобы компания финансировала выпуски. Собрал все выпуски, вёл даже подшивки «Мирнинского рабочего» уже в Москве. А когда он ушёл с работы, с горечью узнал, что один из новых президентов компании распорядился выбросить всё на помойку. Вот тогда он и заявил, что не хочет жить.

Я привезла в Мирный книгу, которую написала моя старшая дочь Ольга Вечерина в соавторстве с профессором Фридманом – «Феномен мирового алмазного рынка и России». Оля проработала в Аналитическом центре компании «АЛРОСА» 18 лет. В книге собран богатый аналитический материал и даётся оценка алмазам как сакральным вещам. Фридман умер, его дети издавать этот труд не захотели, и тогда Ольга сама издала их совместный труд на свои деньги, в память о Фридмане.

А ты, Виктор, Егора Радова как писателя знаешь?

Червинский: «Конечно, на одно из совещаний молодых писателей в Якутск приехал из Москвы поэт Алексей Парщиков, и Радов приехал. Он прочитал тогда довольно скабрёзный кусок, у него вся литература такая. По-моему, он в этом переплюнул Валентина Сорокина».

– Те, кто признаёт эту новомодную модернистскую литературу, говорили, что Егор был талантлив и превзошел бы знаменитого Берроуза. Я такое читать не могу. Радов мне обычно дарил свои книги, я просматривала их, а потом мы ругались, потом мирились. Однажды они с Софроном Осиповым были у меня здесь, в Мирном, разок. Вдруг нарисовались два таких архисовременных литератора. Сейчас ничего интересного в литературе нет. Это, конечно, по моему разумению. На смену ценностям духовным приходят меркантильные. И на основе этого рушится всё, что было связано с духовностью. Это меня расстраивает.

А что творится в театрах? Вот сейчас в Большом театре скандал вокруг отмены премьеры балета «Нуреев» Кирилла Серебренникова. Разместили на заднике полностью обнажённого Нуриева. Ну, зачем? Один из танцоров отказался танцевать в голом виде, второй выторговал себе условие: пусть задница будет голой, но мужские причиндалы прикрыты. Ну, кому это нужно? Опять скандал!

Вспоминаю такой случай. Еду в лифте, а вверху, на потолке, кто-то накоптил зажигалкой три буквы, известные всему миру. Ё-моё! Не успели переехать в новый дом – и на тебе! Сказать, что это сделал пацан, я не могу: он просто не дотянется до потолка. Это сделал кто-то повыше. Дом в 17 этажей – как такого поймаешь? Он же не будет при тебе делать что-то подобное. Когда я вижу такие вещи, меня это очень оскорбляет, и я думаю: да что же это мы за народ такой? Зачем мы это всё делаем? Беру лист бумаги и крупно пишу: «Молодой человек, все жители нашего подъезда уже знают о вашем крупном достоинстве. Мы оповещены, пожалуйста, сотрите! Доброжелатель».

Вывешиваю. Листок пропадает, надпись – нет. Я беру второй листок: «Молодой человек! Я вас предупредила, что о вашем единственном достоинстве мы знаем. Вы не вняли моим просьбам. Я насылаю на вас порчу. Следите: ваше достоинство начинает усыхать! Доброжелатель». На следующий день надпись исчезла, с тех пор никто ни разу не написал в лифте три буквы. Разумеется, наводить порчу я не умею.

Когда я Римме рассказала про этот случай, предложила в шутку: я тебе сюжет продаю, напиши рассказ!.. Я и с повсеместным матом борюсь, как могу. Иду как-то раз территорией института на остановку, а сзади – будущая наша инженерная интеллигенция, парни, пара девчонок. И матерятся, как сапожники. Поворачиваюсь и говорю: «Молодые люди! Вы знаете, что такое мат? Мат – это когда политрук поднимает роту в бой под ураганным огнём. Мат – это когда строят мост, а свая никак не встаёт на место, и прораб берёт матюгальник: раз, два – и свая становится на место. А вы? Будущая вшивая интеллигенция! Вы просто хулиганы и сквернословы с бедным, несчастным языком!» Смущаются, отходят…

Червинский: «И в театре теперь без мата не обходится ни один спектакль».

– У меня внук Петя окончил хорошо сессию, и я решила подарить ему билеты на оперу «Пиковая дама». Подхожу днём к кассе, сидят две интеллигентные московские кассирши. Говорю: «Мне нравится, что ваши режиссёры и артисты не скатились в новшество. Хочу купить внуку с его барышней хорошие билеты на премьеру». А мне в ответ: «Не покупайте!» – «Почему?» – «Мало того, что всех гусаров переодели в советскую форму сержантов, так ещё и Сталин появляется!» Мне стало нехорошо: «А Сталин зачем?» – «Мы не знаем, но публика встаёт и уходит!» Меня удивляет, что наша пресса, которая должна всё это как-то комментировать, объяснять, возмущаться, молчит. Кстати, спектакль тот сняли. Два раза публика вышла из зала – и сняли.

Я выписываю «Литературную газету» со студенческих лет и не изменяю ей до сих пор. Помните, открывали в Екатеринбурге «Ельцин Центр»? Съехались все – и Медведев, и Путин со свитой, и все дети Ельцина из-за границы, и Наина приехала с дачи, которую она до сих пор занимает как жена. В декабре 2015 года журналист Олег Пухнавцев написал по этому поводу в «Литературке» материал под заголовком «Мумификация позора». Высказался жёстко, резко, не стесняясь в оценках. В частности, указал, что это безмерно громадный мемориальный комплекс общей площадью 88 тыс. кв. метров, в то время как Музей Ленина в Ульяновске имеет площадь 19 тыс. кв. метров, а весь Кремлёвский дворец съездов – 55. Затрачено на строительство 7 миллиардов рублей (из них 5 миллиардов – средства налогоплательщиков). Пятилетняя государственная программа патриотического воспитания имеет бюджет чуть более полутора миллиардов. Вместо «Ельцин Центра» можно было произвести, к примеру, семь самолётов Су-30 СМ или построить 70 детских садов. Однако предпочтение отдали увековечиванию памяти Бориса Николаевича Ельцина, историческая оценка деятельности которого не однозначна. Да что там говорить? Одно то, что возглавил развал великого государства – это ни народ, ни история ему не простят.

Вдруг вижу – с 1 января 2016 года «Литературка» выходит на плохой бумаге, с плохой печатью. А потом я узнала, что на следующий день после публикации администрация президента устроила разнос Полякову: уволить этого умника Пухнавцева! И его, видимо, уволили. А «Литературку» лишили государственной поддержки. Я всё хочу натравить на это дело «Бесогона» Михалкова. У него уже была одна передача, посвящённая «Ельцин Центру». Его за резкость оценок выгнали с канала «Россия-1» на канал «Россия-24».

С Михалковым можно в чём-то не соглашаться, но он русский человек и любит Россию. А вообще-то он Миха́лков… В июне 1975 года в Мирный приезжал его отец Сергей Михалков и писательница Антонина Коптяева. Меня вызвал секретарь горкома Владимир Басанец: «Таисия Андреевна, мы даём вам машину для двух дам – Коптяевой и Жильцовой. Вы должны быть около них. С утра до вечера. А Михалкова поручим кому-нибудь другому…» У них была своя программа: они посетили пионерлагерь, фабрику, выступили перед народом. И, если мы оказывались в одной машине, он спереди, а мы втроём сзади, Коптяева сквозь зубы ворчала: «Ух, князь Миха́лков!», за то, что он не уступал ей переднего места. Всё же, она была его постарше.

Червинский: «Он мне говорил с гордостью, что его прадед был постельничим русского царя. В моём понимании это не лучшая похвала».

– Да что ты! Он раздевал его догола, надевал на него ночную рубаху, укладывал в постель, грел ноги. Имел доступ к самому телу!

В Рыбинске как-то показывали нам губернаторский дворец. Предки Михалковых имели отношение к дворянскому собранию, там есть их портреты. Есть деревня, где сохранился их дом. Но Михалковы не требуют вернуть им этот дом. Это высококультурная интеллигентная семья, для которой материальное не главное. Дело ведь не в том, богатый ты или бедный, а в том, что в тебе преобладает: хапужничество или культура. При всех недостатках Сергея Владимировича (он, конечно, был изворотливым и хитрым), он многих спасал. Разными путями спасал. А то, что делал ошибки – безусловно.

Никифорова: «Евтушенко тоже был в Мирном, несколько раз».

– В первый раз, когда он приезжал, в 1967 году, я была директором техникума, а первым секретарём горкома партии был Андрей Галкин. Встречали его в порту – Павел Петрович, Галкин и Тупицын – завотделом пропаганды. Евтушенко был в тренировочных штанах с вытянутыми коленками, и мужчины между собой говорят: «Давайте скинемся, купим ему брюки, совсем бедный поэт!» Выступал он в клубе «Алмаз», я сидела во время выступления рядом с Галкиным, а Тупицын решил представить гостя и говорит: «К нам приехал тонкий прозаик…» Такой вот вышел конфуз. Я говорю Галкину: «Андрей Фёдорович, неужели некому больше было представить поэта?» А он мне: «Таисия Андреева, ну, это же Тупицын, что ты хочешь?»

Журналистка Зина Ленина с мужем тогда только что побелили квартиру, она уехала с детьми в отпуск. Наши мирнинские поэты подсуетились и пригласили знаменитость в эту квартиру, где оставался муж Зины Иван Касторнов. Разумеется, было застолье, выпили. А Евтушенко взял губную помаду и крупно написал на только что побелённой стене какое-то четверостишие. Алексей Васильев тогда по этому поводу написал едкое стихотворение. Вёл себя Евтушенко, конечно, не лучшим образом, он был человеком тщеславным и сложным. Мне с ним довелось разговаривать за два-три месяца до его смерти.

Андрей Дементьев при помощи своего друга Зураба Церетели поставил на своей родине в Твери памятник шестидесятникам. Огромная книжная полка с книгами, на корешках имена: Бэлла Ахмадулина, Андрей Вознесенский, Роберт Рождественский, Евгений Евтушенко, Булат Окуджава, Владимир Высоцкий и …Андрей Дементьев! Живым памятники вроде не ставят, но он себе поставил! А Риммы там нет. Меня это задело: Окуджава вряд ли относится к этим шести, а Дементьев совсем не шестидесятник, абсолютно. Тут подоспела осенняя книжная ярмарка на ВДНХ. Смотрю программу – встреча с Дементьевым. Всё, думаю, вот тут-то ты попался, хлопчик, я с тобой поговорю. Понимая, что я не могу учинять какого-то публичного скандала, я изложила своё возмущение в письме, но указала там, кто я такая, свой домашний телефон и адрес. Выступает он, рассказывает, как делали памятник, как прошло открытие (на открытии был Евтушенко), читает стихи. Закончил – я купила сборник его стихов и подошла взять автограф. Очередь большая к нему выстроилась, а поскольку я хожу с палкой, изображая из себя старуху, то меня везде пускают без очереди. Я этим пользуюсь. Нахально и регулярно. Надо же в народе воспитывать уважение к старости! Он мне подписал, и я говорю ему: «Андрей Дмитриевич! А вот у меня личное письмо». – «Спасибо, спасибо, я почитаю». На следующий день он позвонил, у нас состоялся разговор. Я говорю: «Как же так?» – «Ой, знаете, Таисия Андреевна, да, конечно, Римма…» Я говорю: «Могли бы даже её слова из стихотворения о шестидесятниках вставить: «Шестидесятники, шестидесятники!/Новой надежды первые всадники./Нам наше дело было не в бремя./В ближнем бою меж светом и тенью/ Мы отмывали грязное время./Вы отмываете грязные деньги...». Как же вы так могли? Что нужно сделать, чтобы всё исправить? Пойти к Церетели, встать на колени? Нужны деньги, чтобы он вставил туда и книжку Казаковой?» – «Ну, не знаю, это так сложно, надо поговорить с Евтушенко, ведь все остальные умерли!»

Вижу – бесполезно с ним разговаривать. Решила поговорить с Евтушенко. Звоню вечером – берёт трубку. Ну, я ему выложила всё по полной программе. Он начал: «Вы знаете, я так болен, я не могу, меня никто не слушает, я сейчас могу упасть…» Я думаю: Боже мой, сейчас убьётся человек, и меня обвинят! Сейчас ведь можно отследить звонок. Я говорю: «Евгений Александрович, да я всё понимаю, что вы нездоровы, что возраст. Я вас даже на годок постарше. Я тоже не очень здоровый человек, но, понимаете, это всё неправильно. Вы же сами писали, что Римма – единственная, кто за всю свою жизнь не изменила шестидесятничеству. И вы вдруг позволяете сделать такой памятник! Как же так?!». В общем, я очень резко разговаривала с ним, он начал чуть ли не плакать, вот клянусь вам! – «Ой, да я не могу стоять, вы уж извините, я сейчас упаду!». Ой, думаю, всё, погибнет поэт, невольник чести…

Через два месяца Евтушенко умер. Остался один Дементьев. Мне бы надо его доклевать, но это, наверное, бесполезно…

Никифорова: «А Римма Казакова к нам тоже часто приезжала…»

– Она переводила якутских поэтов, и была связь с их отделением писателей. Её, бывало, приглашают в Якутск, а она им ставит условие: лететь через Мирный. Её приглашает Хабаровск, а она ставит условие: через Мирный. Я спрашиваю: «Как ты прилетела?» – «Хабаровск пригласил, я сказала, чтобы купили билет через Мирный…»

– Червинский: «Вознесенский здесь тоже, помнится, бывал…»

– Это было при Матрёне Прокопьевне, она тогда была секретарём горкома партии по идеологии. Наше всё верхнее начальство уехало в Якутск. Меня приглашает первый секретарь: «Таисия Андреевна, поручаю вам гостя вместе с Матрёной Прокопьевной, понимаете, он русский поэт, надо, чтобы вы присутствовали. Вот, мы даём вам машину, нужно сопровождать его, пасти, вот программа». Ну, мы с Матрёной Колесовой его утром встретили, привезли на завтрак в ресторан «Север». Потом были встречи на фабрике, на карьере, в горкоме. В моей домашней библиотеке был большой сборник Вознесенского, но я его не взяла с собой, а времени отлучиться домой не было. В кабинете же на работе был первый том из шеститомника Пушкина. Беру этот том и говорю: «Вы меня, Андрей Андреевич простите, но я, к сожалению, не смогла отлучиться домой за вашей книгой, сделайте мне автограф». – «Таисия Андреевна! Да для меня это счастье – впервые в жизни напишу автограф на стихах Пушкина! Да вы молодец!» Он готов был меня обнять и расцеловать.

Вечером было застолье, он налил себе водки и выпил залпом. Больше не пил. Мария Прокопьевна его очень стеснялась, смущалась, он это заметил, засмотрелся на неё. А она разрумянилась, симпатичная такая. Он решил подшутить: «Слушайте, а давайте, выходите за меня замуж!» Матрёна Прокопьевна покраснела, как мак: «Да вы что! Да вы что!» – «Вы знаете, как будет интересно! Я с вами захожу в Дом литераторов…»

Привезли мы его в аэропорт – а там его кимберлитовцы встречают во главе с Алексеем Васильевым. Шлионский там был, Никифоров, Алла Бохан, ещё кто-то. Они у начальника аэропорта накрыли стол и договорились с пилотами задержать рейс, дескать, им нужно пообщаться с поэтом. Там был фотокорреспондент Варфоломей Тетерин, он подарил ему свою большую фотоработу в раме – своих голеньких мадонн на льдине. Он несёт эту картину, а они ведут его под руки в кабинет. Мы с Матрёной Прокопьевной туда, конечно же, не пошли. Кто-то из пилотов подошёл: «Да не волнуйтесь, отправим мы вашего поэта!» В итоге погрузили дорогого гостя на самолёт тёпленького…

Вознесенский был на похоронах Риммы, уже совсем больной, сидел рядом со своей женой Богуславской. Я подошла к нему, приобняла, пожала руку и говорю: «Я не уверена, что вы помните поездку в Мирный…» Он встрепенулся: «Ну, почему же, помню, помню…» – «Я вас там сопровождала, вы дали мне автограф…» – «На Пушкине!».

Вспомнил!..

Речь снова заходит о Римме Казаковой.

– Она была щедрая до безумия. Как принято на Востоке? Приходит гость и говорит хозяину: «Какой у тебя ковёр красивый!» Тот сворачивает и отдаёт. Такая же и Римма была. Вот кольцо с чароитом – её подарок. Я его не снимаю. А моей Тане, младшей дочери, сколько всего надарила – вы представить себе не можете! Я, дура, ничего о Римме не собирала, только подарки, а мой Павел Петрович – молодец, всё, что печаталось о ней, собирал. У меня ведь и письма её не все сохранились, лишь с десяток. Мы же с ней в одной группе учились, на кафедре новой и новейшей истории. Она занималась гражданской войной в Испании, а я английским рабочим движением. А какие у нас были преподаватели! У этих учёных была манера жалеть нас. Вы можете себе представить, что меня в гости к себе на чай пригласил академик Евгений Тарле? Я была у Тарле в гостях, потому что он узнал, что я пишу курсовую работу про венгерское восстание. Он жил на набережной за Эрмитажем, у него была квартира на первом этаже. Помню большие книжные шкафы, забитые красивыми фолиантами. Он нашёл время и посчитал необходимым со мной побеседовать! С сопливой ободранной студенткой! Оказывается, он в молодости тоже писал что-то подобное. И Сергей Ковалёв, и Ксения Колобова тоже приглашали нас пить чай! Историю России 18-го века у нас читал Владимир Мавродин, 19-го – Семён Окунь.

Римма жила в Ленинграде по улице Кирочной. Я жила один год в общежитии на Мытнинской набережной, в комнате со студентами из стран народной демократии: китаянка, немка, румынка, чешка и я, русская. Нас, русских, селили к ним, чтобы они быстрее овладевали русским языком. Лекции-то читались на русском! И правильно делали, они быстро осваивали язык, особенно ругательства. Иногда мы подшучивали над ними. Научили одного албанца, что нужно говорить, когда человек чихает: «Кабы ты сдох!». Человек чихнёт, а он тут как тут: «Кабы ты сдох!» Все, конечно, в восторге: научили албанца русскому языку! А до этого общежития я два года снимала углы, хотя была отличницей. У нас был такой порядок: если ты год проучился на отлично, на второй год дают общежитие. Ну, мне на третьем году дали, а на четвёртом и пятом поселили на Охте. Мы с Риммой хотели ехать работать вместе, куда пошлют, а меня вдруг отобрали в закрытый город, Свердловск-44, ныне Новоуральск. Её туда не взяли по «пятому пункту»: у неё мама еврейка. Но вот что интересно! Читаю в газете: в Крыму – 120 языков. А Римма родилась в Севастополе. И там живёт маленькая народность – крымчаки. Вообще-то все они семитского корня, но это не евреи. Они приплыли туда во время Геродота, перед Великой Отечественной войной их было около восьми тысяч. Почти все взрослые мужчины ушли на фронт, сейчас их осталось человек 600. Её мама – из крымчаков. Журналист узнал, что в Симферополе есть маленький музей крымчаков, там директор ему сказала: у нас есть выдающиеся деятели культуры, которых мы чтим, это поэты Илья Сельвинский и Римма Казакова, вот стенды, посвящённые им. Римма родилась там, там похоронены её бабушка и дедушка. У неё есть стихи, посвящённые деду и отцу.

Отец Риммы, Фёдор Лазаревич, был военным, служил в Белоруссии. Записался в Красную Армию в 18 лет, там вступил в партию, защищал советскую власть, но когда его из армии прислали в деревню, он первое, что сделал, освободил помещика из тюрьмы. Как ему не влетело за это, один бог знает. А Римме он объяснил свой поступок так: понимаешь, помещик не считал нас, крестьян, за быдло, он свою дочь заставил учить нас грамоте. Как же я могу не быть ему благодарным? Деревня была в Белоруссии, под Полоцком. Он там долго служил. Родители дали дочери революционное имя Рэмо (революция, электрификация, мировой октябрь). Лишь в 20 лет она сама поменяла его на имя Римма. Первый язык Риммы был белорусским, потому что её няня была белорусской. Она любила этот язык, считала его самым чистым из славянских, а белорусов – самой чистой из славянских наций по своему складу, менталитету. А потом её отец попал под командование к Уборевичу, и его выгнали из армии. Два года он был безработным. Ворошилов его восстановил. Характер у Риммы, конечно, отцовский. Мама у неё была интеллигентной, скромной женщиной. Для отца она была с высшим образованием, хотя окончила десятилетку. Хотя папа, говорила она, всю жизнь писал конспекты и заучивал их наизусть. Войну Фёдор Лазаревич начал полковником, это звание получил на Финской. Ворошилов и отправил его на Финскую. В Великую Отечественную воевал на Малой Невке, это было совершенно гиблое место, их в живых остались единицы. В какой-то момент отец поехал жаловаться в Ленинград к Жданову, что посылают ребят в бой без оружия. Как пушечное мясо, что так нельзя. Пожаловался. Думал, его посадят, а ему дали отдохнуть несколько дней. Жданов за это время проверил информацию, потом всё-таки выполнил его просьбу.

А после войны его отправили с семьёй под Дрезден, комендантом в маленький город, где Римма два года училась. Поэтому она и знала немного немецкий язык. А потом, когда он вернулся из этой командировки, то его назначили комендантом округа в Ленинграде на Кирочной улице, в центре, напротив Дома офицеров. Дали двухкомнатную квартиру – это при том, что народ тогда жил в коммуналках! Правда, у него уже были тогда два сына и дочка. Я знаю, что Дом офицеров даже находился в некотором его подчинении. Поэтому мы с Риммой и имели туда билеты на все концерты. И ходили на Гилельса, Ойстраха, Вертинского и других артистов. Когда Вертинский вернулся в Россию, было такое ощущение, что выполз из каких-то нор травленный молью контингент старух и стариков, все они пришли на его концерт, а молодых было мало, в их числе и мы с Риммой. Мы его увидели вживую, заинтересовались, кое-что прочитали о нём.

У Риммы была большая дружба с болгарами на уровне министра культуры. Она всё же была освобождённым секретарём СП СССР – единственная женщина. И на этом уровне у неё были связи. Она ведь отвечала за пропаганду литературы. Римму всё время ели поедом завистники. Какие анонимки на неё писали – вы даже представить себе не можете! Есть такая притча: люди собрались и пришли к Богу, спрашивают: «Почему люди убивают друг друга, ненавидят, предают, завидуют?» Бог: «А кто это делает?» – «Мы делаем, люди!» – «Вам это нравится?» – «Нет, нам это не нравится!» – «А зачем вы это делаете?»… Все подлости люди делают сами.

Даже Батенчук, который любил людей, каждого пьяницу Ивана, никогда не сдавал, перед смертью сказал дочери: «Оля, оказывается, столько подлых людей!» Значит, и его достали. Он жил в маленьком домишке, который ему дали в самом начале «Камгэсстроя». Он, как поселился в нём будучи начальником строительства всего «КамАЗа», так и умер там. Шаймиев, побывавший у него в гостях, сказал: «Если бы все коммунисты так жили, мы бы, наверное, никогда не потеряли власть!»

Я уже три раза была в Набережных Челнах, последний раз на 100-летии со дня рождения Евгения Никаноровича. Он родился 28 февраля 1914 года. Я дружу с его дочерью Олей, она живёт в Москве, ей уже 76 лет. Камазовцы уже три раза отмечали его юбилеи: 90, 95 и 100. На столетии я была с его учениками Валерой Дехтярём и Олегом Зальцманом. С Вилюя была делегация из семи человек.

Начальник «Камгэсстроя» давал приём у себя. Вспоминали Батю. Сколько хохм всяких! Например, получает помощник Батенчука письмо, написанное то ли на латышском, то ли на эстонском. Поставки материалов тогда распределялись как фонды Совмина, стройку заваливали строительными материалами, Косыгин лично курировал. Помощник не знает, как подготовить ответ, никто языка не знает. Подходит к начальнику, а тот ему и советует: «Ответь на татарском языке – пусть по всей Эстонии побегают, поищут татарина!»

В Набережных Челнах стоит его памятник, площадь названа его именем, есть строительное училище его имени. В музее «Камгэсстроя» есть раздел, посвящённый ему. В здании «Камгэсстроя» есть даже маленький музей, посвящённый Высоцкому. Его оформлял художник, влюблённый в творчество Высоцкого. Очень нестандартный музей. Кладбище расположено неподалёку, Евгений Батенчук похоронен там вместе с женой – Людмилой Васильевной. В Набережных живёт младшая дочь Татьяна. Его дети не уехали, как у наших вождей – радетелей за народ и Родину.

Уходит наше поколение. Если мы не успели что-то рассказать, никто уже не расскажет. А потом начнут работать исследователи, и трактовать события по-своему.

Могли бы сейчас за такой короткий срок и в таких условиях создать такую отрасль, как алмазная? Нет! У нас было счастливое сочетание поколений – фронтовиков и детей войны. Батенчуку было 45, Солдатову - 47. Они видели войну и её ужасы, поэтому наши трудности: глухая тайга, отсутствие дорог, средств связи, энергии, дикие морозы, мошка, комары, грязь, палатки для них не были чем-то ужасным. У них не было такой проблемы – сколько им заплатят за это. Надо давать алмазы, потому что за алмазы купим технику, вооружение. Когда началась война, моему поколению было 10-12 лет, мы видели войну, смерть, голод, нищету, поэтому для нас отсутствие колбасы, бытовых условий тоже не было проблемой. Да ради бога! Палатка – так палатка, сообща жить – так сообща. Совпало два поколения, для которых это было не страшно. Вопрос денег не стоял. Дали – хорошо, не дали – неважно. А сейчас сколько строят? Половину разворовывают. Сочи строили – воровали, космодром Восточный строили – воровали. Вот якобы у генерала ГБ деньги вывозили грузовиками. Нам в голову не могло прийти, что наши руководители могут украсть – Тихонов, Батенчук, Солдатов, Рудаков. А когда генералы стали воровать, ещё до Захарченко, я помню, пришла к Павлу Петровичу и говорю: «Павел, мы погибли! Генералы начали воровать!» Мне всегда казалось, что офицеры, генералы – люди чести прежде всего. И при всех трудностях наше поколение говорило: «Лишь бы не было войны».

Давайте я вам прочитаю стихотворение Риммы 1963 года.Вот с какими нравственными критериями она и наше поколение входили в жизнь:

ДУРАКИ

Живут на свете дураки:

На бочку мёда – дёгтя ложка.

Им, дуракам, всё не с руки

Стать поумнее, хоть немножко.

Дурак – он как Иван-дурак,

Всех кормит, обо всех хлопочет.

Дурак – он тянет, как бурлак.

Дурак во всём – чернорабочий.

Все спят – он, дурень, начеку.

Куда-то мчит, за что-то бьётся...

А достается дураку –

Как никому не достается!

То по-дурацки он влюблён,

Так беззащитно, без опаски,

То по-дурацки робок он,

То откровенен по-дурацки.

Не изворотлив, не хитёр,–

Твердя, что вертится планета,

Дурак восходит на костёр

И, как дурак, кричит про это!

Живут на свете дураки,

Идут-бредут в своих веригах,

Невероятно далеки

От разных умников великих.

Но умники за их спиной

гогочут...

– Видели растяпу?

Дурак, весь век с одной женой! –

Дурак, не может сунуть в лапу! –

Дурак, на вдовушке женат

И кормит целую ораву!..

Пусть умники меня простят –

Мне больше дураки по нраву.

Я и сама ещё пока

Себя с их племенем сверяю.

И думаю, что дурака

Я этим делом не сваляю.

А жизнь у каждого в руках.

Давайте честно к старту выйдем,

И кто там будет в дураках –

Увидим, умники! Увидим.

Очень это стихотворение любил Аркадий Арканов, когда его просили сказать несколько слов в её память, он обязательно читал, и говорил: я тот самый дурак, про которого написала Римма.

Я стихи не пишу, а вот Павел Петрович писал, они даже с Виктором Червинским соревновались.

Червинский: «Я у него учился писать эпиграммы, он на салфетках такие замечательные вещи создавал! Впервые я увидел этот процесс в банкетном зале ресторана «Север».

– Он брал салфетку, писал, но не отдавал никогда. Выбрасывал. Кое-что я сохранила из этой салфеточной поэзии. Он любил стихи, чувствовал рифму, но никогда не позволял себе издавать это. А когда у нас жила Римма, он всегда, уходя на работу, оставлял ей какие-то смешные, порой хулиганские четверостишия, чтобы она, проснувшись, прочитала и расхохоталась. А она ему отвечала. Конечно, почти ничего из этой переписки не сохранилось.

Когда мне исполнилось 70 лет, Римма спросила, как я думаю отмечать этот юбилей. Говорю: «Поехать в Скандинавские страны». Через день звонит: «А меня возьмёшь?» – «Лучшего подарка быть не может!» Мы попали в очень хорошую группу – интеллигентную, московскую. Между странами перебирались на большом пароме, а в самих странах останавливались в гостиницах на два-три дня. За несколько дней до юбилея Римма начала дарить какие-то подарки – дамские. Каждый день, чтобы настроение было хорошим. В день юбилея она проснулась раньше меня и написала стихотворение. Лола сочла нужным включить это стихотворение в книгу. У нас была интересная поездка, мы договорились с турагентом, что обратно поедем в Санкт-Петербург. И мы с ней ещё 10 дней жили в Питере, у моей Татьяны. К нам приходили в гости сокурсники.

А вы знаете, «Литературная газета» напечатала статью Виталия Третьякова «Эпитафия на могиле российской интеллигенции». Он считает, что российская интеллигенция доживает свой век. Ведь эта «прослойка», русская интеллигенция, зародилась у нас и свойственна только России. За границей это интеллектуалы, которые никогда не объединялись ради каких-то высоких целей. Есть пять главных качеств интеллигенции: образованность, совестливость, служение народу, бескорыстность, любовь к Родине. Помните из истории: хождение российской интеллигенции в народ?

Перестройка прикончила интеллигенцию, даже интеллигентный язык исчезает из нашего обихода и заменяется вульгарным. Третьяков говорит: да, осталась ещё профессия учителя, но многие уже берут взятки. Осталась профессия врача, но и они почти все берут взятки. Учёные, может быть, взяток и не берут, но они уже не служат России – уезжают. Вывод: сегодня мы все присутствуем при кончине российской интеллигенции. И я с ним согласна.

Червинский: «Я, пожалуй, тоже согласен».

Никифорова: «И всё же вы счастливая! Вы учились у таких учёных!»

– Мы первое непоротое поколение. Нас не сажали в тюрьмы так, как представителей предыдущего поколения, нам многое разрешалось, и шестидесятничество родилось во многом благодаря этому. Как вспоминал Евгений Евтушенко: вызвала его Екатерина Фурцева: «Женя! Ну, тебя столько издают, я посмотрела, сколько ты получаешь денег, у тебя такие красивые женщины, у тебя хорошая квартира, дача, ну чего тебе не хватает? Ты опять нас обругал!»

В заключение Таисия Андреевна рассказала о происхождении красивой фамилии её семьи:

– Мама Павла Петровича – дочь родной сестры писателя Владимира Гиляровского. В те времена образованные барышни прятали своё происхождение, выходя замуж за мужиков. Отец Павла Петровича был сыном церковного сторожа. А красивую фамилию «Вечерин» придумал дед моего мужа, тот самый церковный сторож. В деревне Кременичи, где он жил, его звали «Вечорапосидка», поскольку он играл на гармони и обслуживал свадьбы… Видимо, в нём было какое-то народное чутьё к языку…

В заключение хочу сказать, что все мы – участники этой беседы, а также те мирнинцы, которым посчастливилось пообщаться с Таисией Вечериной – были совершенно очарованы её интеллигентной манерой вести беседу, её рассуждениями и начитанностью, самоиронией – всем тем пышным букетом личностных характеристик, который можно назвать одним словом – харизма.

Спасибо, Таисия Андреевна, за это очарование!

Сергей МОСКВИТИН,

пресс-служба МО «Мирнинский район».

На снимках: На крыльце историко-краеведческого музея в Мирном; фото на память у гостиницы «Вилюй» в Мирном; в городской библиотеке: Сергей Москвитин, Виктор Червинский, Таисия Вечерина и Анфиса Никифорова.

Верхний снимок с сайта Журнальныймир.рф.

Поделиться в соцсетях

Если вы стали очевидцем интересного события или происшествия, присылайте фото и видео на Whatsapp 8 909 694 82 83
05.08.2017 20:53 (UTC+9)

ЛЕНТА НОВОСТЕЙ