СМИ: в Москве на марш памяти Немцова пришли более 14 тысяч человек
Осужденный за взятки экс-зампред рязанского правительства вышел по УДО
Коронавирус лишил богатейших людей мира почти полтриллиона долларов
Американский писатель назвал роман Достоевского... «русской чушью»
В Ульяновской области опрокинулся автобус с юными футболистами

ИА SakhaNews. В стихах Ирины Дмитриевой – нежных, грустных, пронзительных, резких – о чём бы она ни писала, всегда присутствует некая тайна, что-то такое, что трудно понять до конца, иногда – согласиться. Во всяком случае, мне. Сегодня поэт Ирина Дмитриева – гостья SN.

– Когда и почему вы начали писать стихи?

– Почему? Разве кто-нибудь это знает? А почему я их не пишу? Пишу так редко? Вопрос не ко мне… Рифмовать умела всегда. Писала, что называется, по случаю… Называю такие стишки «сочинялками». Стихи – другое.

Стихи – это то, что пишется тобой, иногда вопреки твоему согласию, а не то, что ты достаёшь из себя самого, когда захочешь. Впрочем, все пишут по-разному. И не способ работы определяет результат. И не техника, хотя без ремесла нет поэта, что бы ни говорили те, кто пытается оправдать своё неумение хорошо складывать рифмы. Поэзия – нечто другое. Настоящая – всегда чудо. Как объяснить? Вот ты чувствуешь нутром – это стихи. И всё. Дальше, если непонятно, надо только вчитаться. Хотя, к сожалению, литературный вкус у современников наших развит ещё менее, чем музыкальный. Именно поэтому они дают себя одурачить и думают, что стихи – то, что «впаривают» им люди, занимающиеся самопиаром.

Может, я не права, но так чувствую: заниматься раскручиванием собственного «творчества» (если это слово вообще допустимо употреблять по отношению к личным потугам писать, музицировать, рисовать и т.д.) неприлично. Не подобает. Собственно, это как-то связано: подлинное не стремится навязываться людям, скромность – признак большого, настоящего дара, бездарность ищет аплодисментов. Понимаю, спорное утверждение, если это касается людей сцены, но и там, я думаю, в какой-то степени так. А уж художники, поэты, писатели, композиторы… О них должны говорить другие, но не все, а те, кто в этом понимает. «На вкус и цвет товарищей нет» – это про колбасу, а не про искусство. Потому что есть вкус, а есть безвкусица.

– Кого вы можете назвать в качестве своих литературных учителей?

– Поскольку стихи я начала писать поздно (ближе к тридцати), а может, по иным причинам, меня никто никогда не учил, не критиковал (это плохо). Только главный редактор поэтического журнала «Арион» после моих настоятельных просьб не жалеть, быть беспощадным, рубить сплеча, крушить и громить без церемоний, без опасения обидеть и огорчить, пару раз высказывался.

Если же говорить о поэзии вообще, то, к стыду своему, должна признать, что имею небольшой поэтический кругозор, и вообще человек не- и даже антипоэтический. Стихи читаю редко, знаю их плохо. И не могу сказать, что тот или иной поэт повлиял на меня особенно. Но, думаю, каждое стихотворение – как любой встреченный в жизни человек – твой учитель. В одном ты видишь то, чего бы никогда не хотел в себе, в другом – чего никогда не сможешь достичь.

Когда-то сказала, что люблю стихи очень редко. Но люблю: Арсения Тарковского, Олесю Николаеву, Иосифа Бродского, Светлану Кекову, Владимира Соколова, Бориса Чичибабина, Лидию Григорьеву, Дмитрия Воденникова, Веру Павлову – очень разных и по стилю и по содержанию поэтов.

– Над чем сейчас работаете?

– Над собой. Больше ничего не остаётся. «Логос» никак не могу сдать в печать. Редко пишутся стихи. Письма друзьям. Даже тем иногда, кто рядом. Так легче сказать важное тому, кто тебе важен и дорог. У меня очень низкая работоспособность и слабая потребность к самовыражению – слава Богу!

– Кому первому Вы читаете свои стихи?

– Маме. Она мой первый редактор. Вообще, когда стихотворение только появляется, его хочется читать, произносить, пробовать на вкус, на звук, вчитываться, вслушиваться в текст. И есть несколько человек, которых я мучаю в таких случаях. Редко, кто может уловить сложное стихотворение на слух, но есть обладатели тонкого поэтического слуха, которые именно так лучше воспринимают стихи. А есть те, кому посылаю даже черновые варианты от нетерпения, желания поделиться – но только совсем близким.

– Кто из современных писателей (необязательно российских) вам наиболее интересен?

– Не так давно полюбила француженку Анну Гавальду. Из наших читаю всё, что возможно у Дины Рубиной, Андрея Геласимова, Людмилы Улицкой, Михаила Шишкина, тут я не оригинальна.

Но хотелось бы мне сказать о писателе, талант которого недооценён совершенно, хотя скоро, надеюсь, будет, потому что за дело взялась Москва. Нет пророка в родном отечестве – это известно. Я говорю об Ариадне Борисовой. И если Вы думаете, что мной движут дружеские чувства, любовь к этому человеку, то ошибаетесь. Напротив, личная приязнь очень мешает, потому что ведь знаю, как будет сердиться на меня Ариадна, даже слышу это её скрипучее: «А-а-а! зачем?»

Но что же делать, если мало кто понимает, какого масштаба писатель живёт среди нас? Думаю, я и сама до конца не осознаю. Мешает близость – временная, человеческая. Читая её роман-олонхо «Земля удаганок», я периодически приходила в себя, пытаясь осознать, что это потрясающее произведение написала та самая моя ДРУГ (именно так, потому что многих друзей женского рода я не могу называть легкомысленным – «подружка», тогда как мужчинам порой достаётся именно это наименование), с которой я болтаю по телефону, которую смешу (обожаю слушать, как она хохочет), задираю (впрочем, последнее Ариадна делает не хуже меня), на которую ору!

Обидно, что её произведения так мало знают в Якутии. И стыдно – за нас.

Что мы за общество такое, если третье место на каких-нибудь региональных спортивных соревнованиях – достойный предмет для восторга в республиканских СМИ, а попадание в лонг-лист Букеровской премии (дважды!) оставляет журналистов и, что самое печальное, литературные круги равнодушными! Зависть? Отчасти, да. Но в большей степени неразвитость вкуса, я уверена. Вообще – неразвитость.

Да, в Якутии нет больших поэтов (моё мнение), но писатель, редкостный, феноменальный, ни на кого не похожий, прекрасный, у нас есть. И этот писатель не имеет даже компьютера приличного. И этот писатель вынужден зарабатывать на хлеб литературным рабством, сочиняя книги от лица бывших чиновников об их «необыкновенных подвигах»! Позорище! Везут в Якутию, пытаясь сделать её читающей, более или менее средних, хотя и раскрученных в России авторов (наш Геласимов – самое сильное исключение), а собственный, ноготка которого некоторые из привезённых и осыпанных дарами и благами не стоят, вынужден думать: какое молоко дешевле.

– Совершенно с вами согласна… Ирина, как вы считаете, правда ли, что без знания основ православной культуры человек не в состоянии до конца понять отечественную литературу?

– Несомненно. Разумеется, речь не о том, что любой православный тоньше и глубже всякого неверующего или же не православного. Отнюдь. Степень одарённости у всех разная, развитие многое определяет… Но тут два момента есть.

Во-первых, личность в православии утончается и углубляется. Хотя исключений множество, потому что во всё человеческое вмешивается грех, порождаемый в невероятном разнообразии, тем изначальным, который как повреждённый ген, разрушает духовную природу человека – даже в стремлении его к Богу. Да и тёмные духи к своим «подопечным» отнюдь не безучастны. Вся наша культура – не только литература – вышла из осмысления, из переживания этих фактов, почерпнутых в культе. Точнее, культура вышла из культа, как из шинели, и без знания религиозной составляющей (как минимум), она не может быть понята аутентично, во всей своей глубине. Это – во-вторых.

Хотя… даже запаса знаний мало. Полагаю, без опыта православной духовной жизни, до конца ни один русский классик не может быть понят правильно. Это убеждение, вынесенное из личного опыта. Я была не верующей, точнее верующей в то, что Бога нет. Была ищущей Его, мучившейся претензиями к Нему, антицерковно настроенной, сравнивающей учения о Нём в разных религиях и конфессиях. Стала православной (не по жизни, увы, только – по убеждению). И на всех стадиях собственного религиозного опыта (потому что отрицание Бога есть также переживание религиозного характера), совершенно иначе воспринимала и оценивала отечественную литературу, к слову сказать, не только классическую.

Представьте, есть у меня друзья, далёкие от веры или принадлежащие к другим деноминациям и религиям. При всей любви к ним, я всегда отдаю себе отчёт, что они меня (ни как человека, ни как поэта) не понимают в ГЛАВНОМ, и какие-то вещи, самые существенные, даже не пытаюсь им объяснить – не поймут. Покаяние, исповедь, причастие, взаимоотношения с Богом, со святыми – эти переживания вне их жизненного опыта. Другой континент, понимаете? Да что там – другая планета! Я могу рассказать о вкусе некоего плода, но пока ты его не попробуешь, причём, желательно, сорванным с веточки, а не купленным в ближайшем овощном киоске, куда он попал со склада, будучи обработанным всякой химией, всё равно не почувствуешь, о чём это...

Как же тогда понять Пушкина, Достоевского, Гоголя, Булгакова, даже Чехова, даже Горького, даже Толстого, который хоть и протестовал, мучился своим протестом до конца жизни, искал, как мы знаем (впрочем, нет, большинство и не знает, что в Оптину пустынь стремился перед смертью), примирения с Церковью, писал-то всё равно из миросозерцания православного.

Грех – да, для большинства современников это пустая абстракция, поповские выдумки или формальное нарушение некой космической инструкции. Писатели русские бились с грехом в кровь, они имели опыт жизни перед лицом Божиим и опыт падения, переживаемого катастрофично только потому, что ТАК, по-христиански, к греху относились. Они отрекались от БИБЛЕЙСКОГО Бога, предавали СВОЮ Церковь, отталкивались от ложно усвоенной церковности В СЕБЕ, но даже если не говорили об этом, боролись с этим, всё равно – из православия исходили, произрастали. Они чувствовали православно. Парадокс такой. Понимаете?

Я вам больше скажу. Все те противники христианства, даже его враги (а они есть), которые выросли в культуре, впитавшей и усвоившей православие, и в свою очередь им переформатированной (якутская культура тоже к таким относится – к переформатированным христианством), хотят они этого или нет, осознают или не желают, всё равно чувствуют, думают, рассуждают более или менее православно. Потому что невозможно отсепарировать культуру от культа. Сыворотку культурную тоже употребляют, но молоко и сливки всё же более полноценная пища, правда? Так зачем же себя обеднять?

Можно, конечно, не видеть корней своего мировоззрения, своего внутреннего мироустройства, можно не хотеть этого видеть и понимать (всегда легче отрицать то, чего не знаешь), но невежество какие плоды приносит? Жить можно и без культуры в самом широком смысле этого слова – спросите бомжа, нужен ли ему нет, не Бах, кусок мыла. Так что? Равнение на духовный бомжизм? Или всё же стоит оторваться от вдолбленных средствами массовой информации стереотипов, перестать быть рабами своего времени со всеми его стандартами и предписаниями: что есть, за кого голосовать, как думать, во что верить? Может, стоит всмотреться в родную культуру, в себя, поднять глаза к небу – туда, куда смотрели наши предки? Да даже если и не смотрели, даже если и не предки, всё равно стоит, если ты человек, если ты хочешь смысла в жизни своей.

Значит ли это, что православный не может до конца понять Гёте или Томаса Манна, например? Нет. Европейская литература в меньшей степени откроется человеку, которому вообще неведом опыт переживания Христа как Бога и Бога как Христа. Скажу крамолу. В протестантизме нет столь глубоко, изящно, всесторонне описанного, а главное пережитого духовного опыта, в основе которого лежит аскеза и борьба с грехом, нет подробного и достоверного знания человеческой души (почитали бы психологи и психиатры авву Дорофея или хоть свт. Игнатия Брянчанинова!). А в православии есть всё, что может предложить не только западное христианство, но и любая другая религия. Поэтому православному внятно многое.

Да, когда ты читаешь китайских или японских авторов, это словно об инопланетянах, которые вроде и чувствуют так, как ты, а воспринимают мир, людей, себя, совершенно иначе. Однако углублённый духовной жизнью ум способен постичь иное духовное переживание в большой мере, я полагаю. Не наоборот.

– Пожалуй, многие это захотят оспорить.

– Понимаю, с подобными утверждениями мало кто согласится, но ещё раз скажу, они зиждутся на личном опыте. Раньше, я бы так не мыслила, даже в начале своего православного пути. Возможно, завтра, я изменю сегодняшнюю точку зрения. Только вот личный опыт не опровергнет никакая, даже самая убедительная теория. Лишь новый опыт, на который эта теория может подвигнуть. Я этого не исключаю.

Но повторю, что могу судить о том, как мыслит неверующее или сомневающееся сердце (я употребляю это слово в более широком значении, чем принято в западноевропейской рационалистической или в восточной мистической традиции – по-христиански, синтетически), тогда как атеистам или только ищущим неведомы ни этос, ни пафос веры, а потому недоступен Логос.

– Традиционный вопрос: каковы ваши планы на будущее.

– Хочешь насмешить Бога – расскажи Ему о своих планах. Владыка Герман, по примеру апостола, всегда прибавляет: «Аще будем живы». Да и потом, как я могу запланировать стихи?

Книжку готовить рано – в прошлом году вышел сборник стихотворений. Хотя можно попробовать предложить в издательство стихи для детей. В Севастополе вот издали их в двух вариантах: с иллюстрациями профессионального художника и рисунками людей, имеющих умственное и психическое расстройство. Этот проект благотворительный. Книжка «Про мамонтёнка Диму и другие стихи» – плод деятельности Центра, который занимается такими инвалидами. Севастопольцы молодцы! Конкурс рисунков сначала провели в детской художественной школе, сейчас представляют наше общее произведение читателям, проводят пресс-конференции, обсуждают в интернете... Такая бурная деятельность вокруг книжки изумляет и восхищает. У нас ведь как? Издали и забыли. Скажи спасибо!

Впрочем, есть у меня давнишняя idéе fixe: записать свои стихи на звуковой носитель. Когда-то был подобный опыт – на магнитофон их наговорила. Елена Никифорова услышала и предложила читать стихотворения на радио – чужие, любые, какие хочется. Но я тогда болела сильно. Вот нашла недавно кассету, интересно было услышать свой голос – нет, совсем не мой на самом деле. Обещают перегнать запись «в цифру». Подарю друзьям. Всё равно лучше самого поэта никто его стихи не читает. Особенно артисты. То есть они – очень редко. Недавно Смехов это на канале «Культура» необыкновенно хорошо делал.

Но на себя у меня всегда не хватает времени и сил. Сайт свой уже года два собираюсь построить. Главное-то не своё же, а то, что для других – «Логос» (http://sakhalogos.ru). Некоторые друзья категорически против этого возражают, считая, что поэзия – вот истинное моё предназначение и именно то, что имеет ценность для окружающих. Есть те, кто ценит меня как журналиста, редактора и не понимает, не любит стихов. Некоторые вообще умудряются любить меня «не слыша», надеюсь, видят нечто более существенное, нежели способность распоряжаться словом.

А что для Бога главное во мне – не знаю. Подозреваю, что Ему в общем-то всё равно, в какой сфере деятельности реализуется моя личность. Ему важна сама эта личность – какая она? Стараюсь это понять и, что в силах, исправить. А чего не могу сама, может Господь. Если Ему в этом не мешать. Стараюсь, по крайней мере, не сопротивляться. Хотя, порой это бывает очень не просто.

– Спасибо, что нашли время для наших читателей.

Ольга СЕРГЕЕВА.

Справка:

Ирина Александровна Дмитриева родилась 24 сентября 1960 г. в Якутске. Член Союза писателей России и Союза журналистов РФ. Автор пяти сборников лирических стихов. В издательстве «Бичик» не так давно вышел сборник лирических стихов и танка "Последнее тепло".

Окончила Московское художественно-техническое училище. Училась на историческом отделении филологического факультета ЯГУ, окончила факультет французской филологии ЯГУ. В 2000 г. защитила диссертацию по философии.

С апреля 2003 г. – главный редактор молодёжной православной газеты «Логос».

Лауреат многих российских, республиканских литературных и журналистских премий.

Ирина Дмитриева

«Я столь слаба, что могу только… двигать горы?»

Вернулась. Стол накрой. Прости.

Твоя – живу ли, умираю.

В ладошке бусины пасти

Учусь, себя перебирая

По косточкам и, как тряпьё,

Воспоминаний тёмных ворох.

А осень с наслажденьем пьёт

Охряных слёз предсмертный шорох.

Всё – музыка. Перевести

Могу её в слова, играя.

Вернулась. Стол накрой. Впусти.

Присяду радостная с краю.

Вино и хлеб… Нальёшь глоток,

Душистую преломишь мякоть.

В ладошке бус прервётся ток…

Смеяться буду я и плакать.

***

Солнце. Светит откуда-то изнутри.

Всё случится на раз-два-три, смотри:

Из печёнки вычерпываю знаки, звуки,

Я отдаю себя на поруки

Всем, кто не боится замарать рук.

И не надо брать меня на испуг.

Пуганые боятся. Меня пугали.

Кто же знал, когда пели мы «хали-гали»,

Что жизни тебе – не ласковый лоскуток,

А мне (не жалей!) – по жилам ток.

Твой сын, представь, работает в магазине.

Строит глазки Свете какой-нибудь или Зине,

Смотрит на вещи ущербные, рот разиня.

Но вещи оказываются в себе.

Ветер играет сонату Шопена на трубе

Крематория. Или завода, мимо которого мы с тобой

Ездили на троллейбусе. Голубой

Мяч по песку горячему покатился к морю.

Не поймал. Как поможешь такому горю?

Пахнет Анапой – йодом, медузами, чебуреками…

Горе моё несётся реками

Оттуда, где на лыжах катались с горки,

Где тебе – не мне – доставалось порки,

Мне – подарки, книжки шотландских стихотворений,

Тебе – манная каша с густым вареньем,

Мне – жить, тебе – слышать тайные мои песни.

Ответа нет. Никакого. Хоть ты тресни.

Что мне делать с этим? Ты теперь умнее.

В окнах или в глазах темнеет.

Я предчувствую… не знаю что. Тем не менее

Прошлое делится на мгновения,

Из которых подсознание сны и реальность лепит:

Концертные залы, аэропорты, степи,

Храмы, волны, полоски ила.

Я нашла его. Просто пропустила

Между рёбер,

как между пальцев живую, мёртвую ли водицу.

Теперь ни с кем не буду водиться.

Любви – по щиколотку. Движенье –

Плещется во мне твоё отраженье.

***

Творенье длится – день восьмой…

Я зритель. Браво, Автор мой!

Как Он, помянутый не всуе,

Без рамы мир живописует!

Свободно кистью ветра влажной

Даёт движенье туче важной –

В ней жизнь и будущность кипит –

Священно озеро кропит.

Плыву. Молю: хоть каплю мне бы –

В лицо, подставленное небу.

И рая запахом маня,

Несётся небо на меня.

Нет, это тартар! – стрелы греет.

Грохочут пушки… Кто скорее?

Высоковольтною дугой

Свет вспыхнул. Берег под ногой.

Бегом. Но цвета вялой вишни

За мной крыло несётся хищно.

Успею? Молния – в глаза.

Я дома. Грянуло! Гроза…

***

Речь неровно так рвётся, порывами рифм, на строки.

В моей власти, знаю, лишь времена и сроки

Миражей. Или это тоже иллюзии – жизни воры?

Я столь слаба, что могу только… двигать горы?

На похлёбку чечевичную сменяла то, что всего дороже.

Поделом. Сердце-хрусталик вдребезги о чужой порожек.

Лучше горечь правды, чем сладость страсти – ложь.

А то – Царство Божье вынь да передо мной положь!

Ведь кладёт, что странно, к ножке моей калечной.

Дует Духом Святым на раны. И любит – не предавая – вечно.

Дарит слов созвездья, только б Слову Его внимала.

Разве мало? Что же делать, Господи, если мало?

***

Да, поправляюсь. Ко мне возвращается время –

Клочьями памяти мятой и тронутой жаром,

Горсткой сюжетов о будущем, солнечным шаром

В тёмном сознанье – такое не женское бремя.

Бегство из небытия в то, чего не случится…

Нет настоящего. Только иного не будет!

Разве Твой вестник меня расколдует, разбудит,

Тот, что дождём осторожным в окошко стучится?

Я не сбылась, не случилась, я так и не стала.

Мне не хватило для жизни какую-то малость.

«Время осталось, – мне шепчут, – немного осталось…»

Время горит негорящим кустом краснотала.

Нет, это я догораю, и без аспирина

Вновь ощущаю прохладу свечи и лампады.

Падать, так в небо! Как больно ко Господу падать.

Кто меня держит? Не ты ли, святая Ирина?

Что, не готова? Не теми слезами умыта?

В кровь искусаю молитвы забывшие губы.

Пусть надрываются, дуются медные трубы…

Громче заплачет в притворе последний Твой мытарь.

***

На берегу том никто и не смотрит в сторону моря.

Миражи давно алыми парусами зевак не манят.

Ассоль – старуха, седая и скрюченная от горя,

Потерь, ожиданья – кто ещё обидит или обманет?

Капитан тоже состарился где-то в соседнем фьорде,

Невесток жалует, внуков нянькает, балуется ромом.

Супруга добрая тянет хозяйство – характер твёрдый.

Добро: и коровы, и овцы, и курицы – там, за домом.

Старуха знает… Раньше рассказывали, да забыли.

Беззубым ртом привычно с ладони сметает крохи хлеба,

Ветер ржавые простыни рвёт. Клюка долбит по пыли…

Голова – ниже плеч. А видит одно лишь небо.

Поделиться в соцсетях

Если вы стали очевидцем интересного события или происшествия, присылайте фото и видео на Whatsapp 8 909 694 82 83
12.06.2011 12:18 (UTC+9)

ЛЕНТА НОВОСТЕЙ